Ни один нормальный человек не будет себя чувствовать спокойно в городе под названием Содом. Особенно если встречает тебя неприветливый двухметровый детина и сообщает две новости: плохую и очень плохую. Первая заключалась в том, что из этого гадюшника посреди пустыни я выберусь в лучшем случае через несколько дней по причине очередного обострения политической обстановки. А главная неприятность состояла в том, что кроме полусотни строителей и нескольких пожилых поварих, единственной молодой и симпатичной женщиной тут была жена этого самого гоблина и он неминуемо отстрелит мне все, что полагается, если я даже попробую к ней прикоснться. Зато, как выяснилось, этот самый Содом хоть и стоял на краю Земли Обетованной, но все-таки не имел никакого отношения к печально знаменитому библейскому населенному пункту, сгинувшему вместе с Гоморрой, так что гомоэротические приключения мне кажется, не грозили. Вот такая получилась первая командировочка после окончания института. Иврит не знаю, по английски строители почти не говорят, а русский знает только жена прораба этих работяг - того самого гоблина, который вдобавок ко всему был ветеран каких-то там спецвойск. С алкоголем в этой дыре был напряг и в качестве главного развлечения был выбран изощренный психо-филологический прием. Догадка, что ветеран, да еще контуженный, не может хоть чуть-чуть не говорить по-арабски, оказалась верна и дело пошло.
Встречаемся утром, парочка спешит по своим делам. "Шалом" - цедит сквозь збы гоблин. "Собакин хер" - улыбаясь на манер Шварценнегера (это когда он в роли Терминатора пытался улыбаться - помните, наверное) отвечаю ему я. Девица тихо скулит от смеха, а гоблин делает страшную рожу (доброе утро по-арабски звучит как "Сабах ил Кхиер" - в общем, очень похоже). Или иду вечером к штабу строительства, а оттуда опять выходят эти двое с радистом. "Ма шлом ха?" - вежливо спрашивает радист (в переводе с иврита - "как поживаете"?) Мафиш мушкелле" - отвечаю, что означает "ноу проблем". К концу второго дня я уже думал, что пристрелит даже без всякого приставания к его жене, уж больно он ненавидел арабов и все, что с ними связано. Ну а значит, терять то было уже нечего, и c этой веселой девчонкой при каждом удобном случае мы болтали по-русски. По родной когда-то Украине она явно скучала, а тут еще и гоблин стал регулярно отлучаться.
И вот на седьмой день пришла радиограмма, что утром за мной придет машина. Сбор вещей прервал стук в дверь. Открываю, а там она, хороша, как те ведьмочки из рассказов Гоголя и что будет дальше понятно все без всяких - что русских, что басурманских, выражений. Беру ее за затылок, прямо под основание копны черных волос и впиваюсь в пухлые губы, а на зубах скрипит песок, который в этой попе мира присутствует везде, где только можно. Через пару минут сплевываю песчинки, а она смеется: "чего плюешься, евреек не любишь?" Сама же она, как оказалось, на дух не признавала такую деталь туалета, как бюстгальтер, а от легкого платьица избавилась быстро.
Часа через два поднялась: "мне пора, не провожай". Натянула трусики и платье, мотыльком выпорхнула за дверь. Прыгнув в брюки, выегаю следом и - глаза в глаза - сталкиваюсь с гоблином.
- Никому не говори, и больше не приезжай, - произнес он на ломаном, но понятном русском. И протянул мне широкую мозолистую ладонь со шрамом, белеющим вверх от обручального кольца на безымянном пальце.